Чонкин international

[Marcus Marulus]

Чонкин international

К 75-летнему юбилею знаменитый писатель Владимир Войнович завершил трилогию о солдате Чонкине. Читателям она сулит немало неожиданностей

Ольга Мартыненко




Войнович признается, что начал писать поздно, имея от роду 20 лет, и за усилия на данном поприще получил немало почетных иностранных наград, которые были тут же компенсированы исключением из Союза писателей СССР, изгнанием из Советского Союза и лишением советского гражданства. Недовольство властей правозащитной деятельностью писателя было подогрето и "Солдатом Чонкиным". Напомним - лопоухий и кривоногий солдат Ваня Чонкин 19 лет, которому всегда достаются самые нелепые задания, появляется перед нами в июне 1941 года. Он командирован сторожить самолет У-2, угодивший в огород почтальона Нюры Беляшовой в деревне Красное. Между Чонкиным и Нюрой завязывается любовь. Разумеется, не эти амуры вызвали начальственный гнев, а сатирические описания воинских, советских, колхозных порядков и более всего - неусыпных усилий борцов невидимого фронта.

МН: Когда Би-би-си стало передавать роман о Чонкине, вы уже были известны по публикациям в "Новом мире". Помню страницу журнала с рассказом "Хочу быть честным".

Войнович: Сразу после первой моей повести "Мы здесь живем", напечатанной в 1961 году, один критик написал, что Войнович придерживается чуждой нам поэтики изображения жизни как она есть. Эта фраза стала для меня путеводной звездой.

МН: А принцип "Хочу быть честным" достаточен, чтобы войти в литературу?

Войнович: Нет, недостаточен. Хотя бывают времена, когда честность в большом дефиците, и тогда это качество становится заметным даже при отсутствии значительного дарования. Причин быть нечестным всегда очень много, и в наше время их тоже вполне хватает. Меня, например, недавно приглашали вступить в какую-то партию. Наверное, это мне сулило бы какие-то мелкие подачки. Будь я моложе, может быть, и соблазнился. Но писатель должен быть свободен: от правых, от левых, от хороших, от плохих. При этом ему надо бороться с давлением как государства, так и противников государства. Любая партийная ангажированность идет во вред.

МН: Какое самое сильное искушение для писателя? Золотой телец?

Войнович: Пожалуй. Когда писатель начинает свою деятельность, ему хочется быть признанным, знаменитым, богатым, иметь дом, квартиру, дачу, пароход... Если у него нормальные задатки, он будет писать о том, к чему лежит душа. Но когда он сталкивается с действительностью, получается по-другому: платить за это не будут, а, может, еще, наоборот, и высекут. И тогда у большого художника типа Булгакова, Платонова побеждает то, что называется бременем таланта. Писатель никогда не бывает свободен от своего таланта. Талант давит на него, заставляет делать что-то вопреки инстинкту самосохранения, вопреки его нормальным человеческим желаниям жить хорошо.

МН: Кстати, постепенно приближается время вашей антиутопии "Москва 2042". Возможен ли беспредельно мрачный поворот в развитии общества, описанный в этом романе?

Войнович: С годами я все больше убеждаюсь, что возможно все. В конце 80-х - начале 90-х у меня были большие надежды. А сейчас я вижу, что общество в принципе осталось тем же, оно мимикрирует, меняет свои поверхностные взгляды, но в нем заложен вирус прежней болезни, который может привести к катастрофическим последствиям.

Теперь я вижу, что 1991 год обернулся эмоциональным всплеском, не более: вышли на баррикады, свалили Дзержинского, и если его снова поставят, придет Новодворская с компанией, пошумят и на этом дело кончится. Общество опять погрузилось в спячку, а всякие предрассудки, фобии усилились.

МН: Например?

Войнович: Например, антиамериканизм, который сейчас цветет пышным цветом. Когда мы говорим, что американцы поступают вопреки российским интересам, это попросту значит, что мы отвлекаемся от своих дел и боремся с фантомом, который выдумали сами. У Лескова есть рассказ "Железная воля", где некий немец Гуго Пекторалис постоянно попадает в глупое положение. Однажды он оказывается на поминках, где едят блины. Поп уплетает один за другим, а немцу говорят: ты за батюшкой не угонишься. Угонюсь, возразил Пекторалис, подавился и умер. А батюшка даже не заметил его усилий, он просто блины ел. Так и у нас с Америкой. Она с нами вообще не соревнуется, занятая своими блинами, а мы с нею боремся, тратим на это массу энергии, душевной и духовной.

МН: Но ведь и в советское время с Америкой сражались с такой же страстью.

Войнович: Не скажите. В советское время власть людям сильно надоела, и ей не верили. Если говорили, что за границей все плохо, понимали как раз наоборот. А сейчас на что нас настраивают, тому и верим. Многие сейчас говорят, что гордятся Россией, а сколько было в стране хорошего времени? 300 лет татарского ига, 300 лет крепостного права, 70 лет советской власти. Конечно, за эти годы образовался отличный от цивилизованного мира опыт.

МН: А когда же мы жили-то хорошо?

Войнович: Говорят, каждый народ достоин своего правительства, но про советскую власть утверждать так было бы несправедливо: наш народ не выбирал тех ужасов, которые обрушили на него большевики, обманом захватившие власть. А теперь настало время, когда народ примерно стал достоин своего правительства, а правительство достойно своего народа, они друг друга понимают. Возникла гармония между властью и народом. У нас урезанная демократия, народу этого достаточно, большего он сам не хочет и поддерживает все эти полумеры, чего в других странах не потерпели бы. При всем этом власть, контролируя политические СМИ и телевидение, не указывает писателям, какие писать книги, и не лезет хотя бы в искусство. Я надеюсь, что в основании теперешней системы лежит некий здравый смысл. Если советская власть была полным тупиком, в котором многие из нас прожили всю жизнь, сейчас можно надеяться, что когда-нибудь Россия станет нормальной свободной демократической страной.

МН: Но, видимо, это случится не скоро?

Войнович: Окуджава рассказывал, как он убеждал Александра Николаевича Яковлева, будто через лет 200-300 у нас будет нормальное общество. На что А.Н. ответил: ну вы, Булат Шалвович, оптимист.

Несвобода - вещь ужасная, однако свобода для России оказалась не только полезной, но и подрывающей ее перспективы: очень многие люди, талантливые, умные, уезжают за границу, перестают быть национальным капиталом.

МН: Вы меня приохотили к Лескову, отвечу цитатой из его заметок "Зимний день": "Это совсем не наша обязанность, - заявляет одна лицемерная дама, - чтобы поставлять умы для всего света, а наше metier совсем иное, и оно все в том, чтобы насыпать соли на хвост всем, кто рвется вперед". У этой дамы сегодня много последователей...

Войнович: Да, еще несколько лет назад мы пытались чему-то поучиться у Запада, а сейчас решили: учиться нечему. Лужков сказал: в Америке этой демократии всего-то 250 лет, а у нас за плечами тысячи лет русской государственности, Православная церковь, мы сами с усами. При таком уровне мысли какое-нибудь движение к свету невозможно. Нужны новые люди, прагматики, которые пытались бы существующие реалии приспособить к нашему развитию.

МН: Третья часть "Чонкина" - "Перемещенное лицо" - написана в форме фантасмагории. Чонкин оказывается перемещенным лицом по чистой случайности. Сразу после войны Сталин захотел увидеть знаменитого солдата и велел Берии привезти его из Берлина в Москву. Самолет с Чонкиным должен вести бравый полковник, Герой Советского Союза, задумавший, как оказалось, перелететь к американцам и сообщить миру дикие подробности о личности советского вождя.

Войнович: Если вы имеете в виду историю о том, что Сталин - сын Пржевальского, не я ее придумал, а потом меня повело и я сочинил историю с кобылицей, которая с генеральской помощью произвела на свет нашего вождя.

Лошадиная тема меня вообще занимает, в первой части "Чонкина", если вы помните, есть мерин по кличке Осовиахим, заслуживший почетную кончину. Один из героев нашел его убитым и вдруг увидел, что на переднем копыте животного нет подковы, а рядом валялся клок бумаги: "Если погибну, прошу считать меня коммунистом". Недаром останки мерина положили в могилу вместо одного из Тех, Кого Надо.

МН: А теперь вы уготовили для помеси лошади и генерала целый мавзолей. Вы допускаете, что люди и звери на заре своего существования смешивались как попало и порождали самое неожиданное потомство?

Войнович: Но легенды всегда на чем-то построены, иные ученые уверяют, что млекопитающий мир некогда не знал разницы в брачных союзах. Отсюда, как считают, у людей черты шакалов, волков, гиен.

МН: Смог ваш храбрый полковник донести до мира правду о происхождении вождя народов?

Войнович: Нет, конечно! Ему тут же поднесли стакан воды, и он упал замертво.

МН: А история с артистом Меловани, который, по замыслу Берии, должен был изображать Сталина в жизни? Надо сказать, Сталин проявил завидное чувство юмора, предложив Меловани начать знакомство с его биографией с Туруханского края.

Войнович: Если в семье Геловани будут нарекания, я скажу: там же фамилия изменена и вообще все придумано. Кстати, семья Берии тоже собиралась обидеться. Но когда речь идет о выродках вроде него, я не намерен считаться с чьими-то обидами.

МН: Любопытно, как они у вас меняются: настоящий Сталин, который играет на сцене, добреет, а артист в его роли становится все более жестоким.

Войнович: Мы же знаем, что абсолютная власть развращает абсолютно. Это колоссальная нагрузка. Безусловно, Сталин этот груз ощущал, он его фактически раздавил.

МН: Но давайте вернемся к людям. Ваш герой теперь владелец "ЧОНКИН INTERNATIONAL. GRAIN PRODUCTION". Вы сетовали, что заграница выкачивает из нас лучшие силы. Вот и Ваня Чонкин стал Джоном. Справедливо ли это?

Войнович: В естественной среде, какой мне представляется Америка, он стал естественным человеком и проявил весь свой потенциал. После войны в США оказалась масса перемещенных лиц из немецких лагерей, в том числе рабочих и крестьян, составлявших костяк Красной Армии, которые не захотели или не смогли, как Чонкин, вернуться к себе домой. Стоит ли рассказывать, какая участь ждала их на родине?

МН: А новую нашу деревню вы видели?

Войнович: Видел. Ею управляет бывший председатель колхоза, работают у него те же колхозники. Председатель сказал: пьяниц не потерплю, и все зашились. Ходят злые с утра до ночи, осваивают ненависть к хозяину, думают, как бы его поджечь.

МН: Одна из лучших страниц вашего романа: встреча в 1991 году Джона с Нюрой Беляшовой в ее доме в деревне Красное. Я даже прослезилась, когда она улыбается ему, прикрыв рот ладошкой. Одно утешение у женщины: вставить новые зубы. Вы не согласны?

Войнович: Конечно. Нюра тоже обрела покой в этой любви, которую считала давно для себя потерянной. Ваня вряд ли позовет свою подругу постоянно жить в Америке. Они немолоды, и трилогия закончена. Но образ этой любви, пронесенной через всю жизнь, вызывает у меня такое же щемящее чувство, как в повести "Старосветские помещики".

Фото "МН" (автор: Петр Кассин)

[источник]